Вход Регистрация
Интересная история

Маленькие истории любви

3 августа в 14:58

Маленькие истории любви

   Портрет В.К.

   Первой его увидела Наталья Никитична, Верочкина мама. Она всегда обо всем узнавала первой.

   – Верочка, – сказала она, кормя обедом дочь, удивленно и даже, как показалось Верочке, в некотором замешательстве. – Представь себе, я сегодня видела твоего Ромочку!

   – Где?! – Верочка застыла с куском во рту.

   – В нашем универсаме. Он покупал продукты. – И, насладясь произведенным эффектом, продолжала: – Но самое удивительное то, что он теперь будет жить почти рядом с нами. Через сквер, в четырнадцатом доме. Он купил здесь квартиру! Мало того: он женат, и стал, кажется, преуспевающим художником! По тому, как он одет, что он брал в универсаме, а главное, сам факт: купил квартиру! – можно догадываться, что его дела идут весьма неплохо. Говорит, повезло, попал в волну. Верочка, ты понимаешь что-нибудь в этих «волнах»? Ну кто бы мог подумать?

   Семь лет назад подумать не мог никто. Верил, пожалуй, только сам Рома.

   Наталья Никитична откровенно говорила Верочке, что этот ее «роман с Романом» пора кончать, что этот неудачник ей не пара, что ей нужно всерьез устраивать свою личную жизнь, искать мужа с прочным положением, который может обеспечить семью, и т. д., и т. п., что обычно говорят матери, искренне желая счастья своим дочерям. Наталья Никитична стала искать сама и нашла Геннадия. Гена был спортсмен. Чемпионаты, загранпоездки, валютные призы. Рома блек по сравнению с ним – во всех отношениях.

   У Гены были связи, квартира, родители. У Ромы не было ничего. Работал где-то ночным сторожем, жил в грязной коммуналке. В его комнатушке творилось Бог знает что: рамы,холсты, вечный запах красок, растворителей. Как он там жил? Вере и самой стало видеться в нем что-то непросветное, неудавшееся. На выставки его не брали, картины не покупали. Ее Ромочка был никому не нужен. Постепенно Вере стало казаться, что и ей – тоже…

   – Его картины выставляются в галереях Германии и Франции! Верочка, ты можешь себе это представить? – в очередной раз выдавала Наталья Никитична.

   Верочке казалось, Наталья Никитична сама с трудом представляет, что картины того самого Ромочки, которого она порой из жалости кормила обедами, всегда такими сытными и обильными в их доме, продаются теперь за валюту иностранцам.

   По тому, какую подробную информацию приносила всякий раз Наталья Никитична после случайных встреч с отнюдь не болтливым Романом, ясно было, что она вцепилась в него крепко. Тем более эти встречи происходили довольно часто: хозяйство вела исключительно Наталья Никитична, а ввиду беременности жены Рома сам закупал продукты.

   С каждым разом Наталья Никитична сообщала Верочке за обедом все новые подробности, не понимая, что лишь травит душу. Возможно, и себе тоже. Пожалуй, оттого и сообщала с такими подробностями.

   – Говорит, в Швеции на коммерческой выставке у него купили картину. А теперь он едет в Марсель на какую-то дружественную встречу. – И снова, в который уже раз, недоумевала: – Кто бы мог подумать?

   Верочка, вечно спешащая, пролетавшая лишь из дома до автобуса и обратно, видела его только раз, с женой. Он крепко прижимал к себе ее локоть. И по всему видно было, что между ними близкие прочные отношения. Рома бросил на Верочку быстрый пронзительный взгляд, и лишь нервно как-то дернулись щека и уголок рта. Вера попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой.

   А его избранница ничего, красивая. Скорее даже – «интересная», как говорят о таких. Но может быть, ей было легче, чем Вере? Может быть, она появилась в его жизни, когда он уже выставлялся в Германии и Франции? Впрочем, какое это сейчас имеет значение?

   …Когда-то он вот так же прижимал к себе ее, Верочкин локоть. Что ж может быть, всё правильно. В сущности, она предала его. Бросила, когда ему было тяжело. Чувствовала, что ему тяжело, но не захотела делить с ним его трудную судьбу. Ей хотелось блистать. Хотелось всего и сразу. У нее своя работа в театре, она уже состоявшаяся актриса, а у него еще ничего не известно, получится ли. А тут еще мама подсунула этого Гену. Гена куда больше подходил на роль удачливого мужа. Она ошиблась. И наказана. И одна…

   Пожалуй, где-то там, на самом верху, свой верный учет всё же ведется.

   Как-то зимой, на утренней репетиции, к ней в артистическую вошла радостно-возбужденная актерская чета Ивиных.

   – Верочка! – обратились они к ней, – а мы видели вчера ваш портрет… Признавайтесь…

   Оказалось, они были вчера на выставке в Манеже и видели ее, Верочкин, портрет. Безо всякого сомнения это ее портрет. Хотя он почему-то странно подписан только инициалами: «Портрет В. К.» Но они узнали ее сразу. «Это же наша Верочка Колобова!» – как оказалось, воскликнула супруга Ивина. И ее любимая поза. Так больше никто не сидит, только Верочка. И даже ее некогда любимое синее платьишко. Правда, это было давно, но они еще помнят Верочку в ее любимом синем платье, – о, оно так к ней шло, она была в нем необыкновенно очаровательна… Нет, Верочка, признавайтесь, почему вы от нас скрывали существование такого необыкновенного, такого удачного портрета? Там, Верочка, вся ваша сущность… Как вас понял художник… Кто же он, Верочка? Отчего вы молчите? И отчего во всем этом такая таинственность?..

   Сразу после репетиции – не было вечернего спектакля – наскоро перекусив в буфете, Верочка отправилась в Манеж. Пометавшись по первому этажу, взбежала на второй и – тут же, со ступенек, увидела – вот он!

   Портрет был поколенный, изображающий сидящую Верочку действительно в ее любимой позе: нога на ногу; руки, скрещенные на коленях, ладонями вверх – будто опрокинутая птица; голова немного откинута назад и слегка набок; рот мило полуоткрыт… «Портрет В. К.» Да, это его, Ромочкина работа.

   Когда он писал этот портрет?! Она не позировала ему для портрета! Неужели уже после, по памяти?! Так неужто…

   …Уже проходя по мосту через Неву, Вера подумала: зачем же она идет пешком, такой ветер… Надо бы сесть на автобус…

   От универсама она прошла не прямо к дому, как обычно, а свернула в сквер, почти пустой в это время. Только малыш беспризорно катался с горы на санках. Отсюда хорошо видны его окна. Освещены.

   «Может – пьют вино, может – так сидят»?..

   Это она, только она во всем виновата. В том, что у них ничего не получилось. Не состоялось. А могло бы. И оттого, что могло бы, что было так близко – но лишь коснулось, обдало дыханием возможного счастья – и исчезло безвозвратно, – хотелось горько заплакать.

   …«Или просто – рук не разнимут двое»?

   С Геной тоже ничего не вышло. О Роме Вера старалась не думать. Точнее, просто: не думалось. С глаз долой – из сердца вон. Ее спрашивали о нем, она отвечала: «Я с ним порвала». Да, именно так: оборвала всё, что связывало. Теперь понимает, что поступила просто жестоко: он страдал. Она почувствовала это, стоя у своего портрета.

   Не ссорились, внешне все оставалось хорошо. Он сам понял, что «не ко двору», и отошел. Это проклятое его внутреннее благородство, неуверенность в себе! Мог бы и побороться за нее, за Верочку. Почему так сразу уступил ее этому самовлюбленному Геннадию? Вера догадывалась, что тогда с ним происходило: еще больше ушел в себя, еще яростнее мазал свои холсты.

   Теперь всё, что прежде, случалось, раздражало в нем, стало казаться трогательным и бесконечно милым. Она – актриса – какое-никакое, но было имя. Зарубежные поездки, гастроли. А он всю свою нищенскую зарплату тратил на краски. В своих единственных потертых джинсах, видавшем виды свитерке. Потом, правда, приобрел сносный костюм, – Вера подозревала: исключительно ради того, чтобы ходить на ее спектакли. Порой его неловко было представлять знакомым. Ее круг: актеры, певцы, балетные – в основном, люди театра. Ей было совестно говорить, где он работает; представляла: «художник». А ведь не верила, считала мазней. Не видела ничего особенного в его картинах. Не понимала, думала: как все, как сотни ему подобных, не больше. Не стоило из-за этого бросать престижный институт и подаваться в сторожа. А оно вон как всё обернулось. Стекляшка оказалась алмазом. Не распознала.

   И разве дело только в этом? Им было по-настоящему хорошо вместе. Ни с кем ей больше не было так хорошо вдвоем, как с ним. Какое это, оказывается, счастье: просто быть вместе. Она это тоже поняла слишком поздно.

   …«Нет и нет уму моему – покоя».

   Теперь эти окна станут ее неизбывной болью…

   – Тетя, почему вы плачете?

   – Это от мороза, мальчик, что ты? Это от мороза…

   **********************************************

   Письмо

   Если бы отсюда летали самолеты, конечно, он бы полетел самолетом. Мысленно он был уже там, там, возле нее…

   Наконец-то. Так долго молчала. Он уже похоронил их отношения навсегда. И вот оно пришло. Пришло! Да еще какое!

   Вадим торопил поезд: быстрее, быстрее. Что он останавливается так часто? Быстрее!

   Письмо жгло. Оно было там, во внутреннем кармане, от него чаще колотилось сердце. Еще раз перечитать? Нет, не здесь. Никто не должен видеть этого письма, касаться даже взглядом. Это ему письмо. Ему, единственному в мире, и знать о нем не должен никто. Хотя Вадиму казалось: у него на лбу написано, что он слишком счастлив.

   Сначала Вадим его ждал. Ждал каждый день, каждый час. Потом решил: письма не будет. Вообще ничего не будет. И перестал ждать. Еще злее вкалывал, брал работу потяжелее,чтобы невозможно было ни о чем думать. Днем отвлекало. Но вечера были невыносимы.

   Ждал повестки в армию, даже подгонял.

   Повестка пришла. А на следующий день пришло это письмо. Подсидел-таки необъяснимый, дьявольский закон! У Вадима не остается времени для счастья.

   – Я женюсь! – крикнул он ребятам, собираясь, будто в сумасшествии.

   – Дур-рак, – сказали мужики постарше. – Тебе ж в армию. Вернешься – все девки твои.

   Это они все дураки: ничего не понимают.

   Динка, Диночка, любимая… Хотелось всю свою нежность вылить в слова, потому что всё, что нахлынуло с этим письмом, носить в себе стало уже невозможно.

   Завтра. Он увидит ее завтра.

   Всего одна ночь в поезде.

   Переждать.

   Переехать.

   Перебыть.

   Утром, с вокзала, к ней. Знакомый дом. Лестница. Квартира. Звонок. Мама. Ее мама.

   – Здравствуйте, Тамара Алексевна. А где Дина?

   – Как это: где?

   Основной удар он получил здесь. Сногсшибающий удар.

   – Но письмо! Она же мне прислала такое письмо!

   – Я ничего не понимаю, Вадик.

   Тамара Алексеевна не хотела давать адреса мужа дочери. Она хочет Диночке покоя. Тем более в ее положении. Ей нельзя волноваться. А Вадим в таком состоянии…

   – У меня письмо от Динки. Вы понимаете? Я получил его позавчера. Она просит меня приехать. Просит. Я приехал. Понимаете?

   – Нет, я ничего не понимаю, Вадим.

   В конце-концов глупо не дать адреса. Он всё равно узнает.

   В трамвае нужно все обдумать. А решит он на месте. Главное: как Динка? Муж?! Какой муж?! Какая нелепость. И очень странно.

   Незнакомая улица. Дом. Лестница. Звонок.

   Динка!

   – Боже мой, Вадик… Ты?

   Хрипло, стараясь смотреть только в лицо:

   – Может, ты все объяснишь?

   Когда он уехал на эту стройку, так резко, никому ничего не сказав, ей было плохо, очень плохо. Она не думала, что не сможет без него. Тогда она написала ему это отчаянное письмо. После письма ждала его каждый день, каждый час. Верила. А потом, когда поняла: всё! – «всплыл» Андрей. Он старше ее, после института. Их родители дружат. Оказалось, он ее давно любит. Ну она и вышла. Ей тогда было все равно. А теперь… скоро будет ребенок…

   Но как же, как же так? Вот же письмо. Только позавчера… А сегодня он здесь.

   Позавчера?! Она писала в декабре. Ну да, перед Новым годом. Еще думала, хорошо, если бы Вадим приехал к Новому году. А сейчас осень. Скоро будет год.

   – Оно шло слишком долго… – грустно сказала Дина.

   Чудовищная нелепость. Вадим даже застонал: ну почему?! – так жестоко, так зло?!

   – Я ведь тогда думал: всё кончено. Ты сама сказала: «всё!» И я психанул. Рванул на первую попавшуюся стройку, куда был набор.

   Они так и разговаривали в прихожей: Вадим, сидя на полке для обуви, обхватив руками голову, то вдруг вскакивая и возбужденно жестикулируя; и Дина – прислонившись к стене, натягивая на уже округлившийся живот кофту.

   Нет, раз так получилось, нужно всё обдумать. Ей обдумать. Он уже все решил. Нужно поговорить с Андреем. Он должен понять. Ребенка Вадим признает, скажет всем: «мой», – и никаких.

   Ах, еще эта дурацкая повестка. Когда-то он ее ждал, как избавления.

   – Значит, не судьба. Пусть всё будет, как будет.

   – Какая к черту «не судьба»? – взбунтовался Вадим. – Мы переломим ее! Не нам ли твердили в школе: «Человек сам творец своей судьбы»? Я запомнил. Я хочу уйти в армию счастливым человеком. Знать, что у меня есть семья. Это и будет моим тылом.

   Вадик, милый… Он цепляется за соломинку. Он еще пытается что-то поправить. И какой, в сущности, мальчишка, вчерашний школьник. Когда для нее Вадим – уже в прошлом. В несостоявшемся, возможно, счастливом, но все-таки – прошлом. Она уже перешла в другое качество. Она очень повзрослела за этот год. И скоро будет матерью. А это значит,для нее начнется другой отсчет времени.

   – Нельзя же, чтобы вот так… всё оставить, нельзя! Слышишь? Ты меня слышишь, Динка?

   – Да… да.

   Выйдя из подъезда, Вадим прошел несколько шагов в одну сторону, затем резко повернул и пошел в другую. Вдруг на стене дома он увидел синий почтовый ящик. Несколько секунд тупо смотрел на него, затем выворотил из клумбы кирпич и со всей силы яростно запустил в ящик.

   – Ты что, озверел в конец?! – заорала на него проходившая мимо женщина. – Нальют зенки, потом начинают крушить всё вокруг. Хулиганье!

   Вадим резко обернулся. Женщина собралась было продолжить свой крик, но, увидев отчаянный взгляд Вадима, осеклась, попятилась и, совсем тихо, почти ласково, спросила:

   – Сдурел, что ли?

   – Простите, – пробормотал Вадим.

   *************************************************

   Ребятишки

   Аня только уселась в кресло поудобнее и принялась за вязание, как в дверь позвонили.

   На пороге стоял мальчик лет девяти-десяти. Он посмотрел на Аню, заглянул ей за спину в помещение дежурки, как бы ища кого, и спросил:

   – А сегодня что – среда?

   – Нет, вторник. А что?

   – А по средам тут такая тетя дежурит. Она пускает нас погреться.

   Из-за спины мальчишки показались еще двое ребят поменьше: девочка лет шести, без передних зубов, и мальчик лет пяти.

   – А у Феди галоша слетела, – сказал первый мальчик.

   Все стали смотреть на Федю, – он поставил ногу в валенке с полуснятой галошей на ступеньку крыльца и выжидающе смотрел на Аню.

   – Это ты – Федя? – спросила Аня.

   Федя кивнул. Аня нагнулась и стала надевать галошу на валенок. Галоша была набита снегом и не поддавалась. Ребята молча смотрели, сопя. Федя пыхтел больше всех и едва держался на одной ноге.

   – Не надевается, – сказала Аня. – В галошу снегу набилось. – Она встала и широко распахнула дверь: – Ладно, ребята, заходите. Сегодня праздник, никого нет. Только ничего не трогайте.

   Ребятишки гуськом зашли в дежурку и сели на диван. Вдруг дверь тихонько отворилась и заглянул еще один мальчик, совсем маленький, лет трех.

   – Это Илья! – закричал старший. – Илья, иди сюда!

   Илья осторожно вошел и сел рядом с ребятами. У Ильи из-под шапки до самых глаз свисала длинная белая челка; глаза у Ильи голубые и кроткие. Илья очень понравился Ане.

   Аня сняла с Феди валенок и вместе с галошей поставила сушиться на батарею.

   Ребята вертели головами: рассматривали плакаты на стенах, приборы, щиты со схемами.

   – А телевизор показывает? – спросил старший, Игорь.

   – Показывает.

   Аня включила. Как раз шли мультики. Аня порылась в столе и нашла всем по сливочной тянучке.

   Когда валенок подсох, и вытаял из галоши снег, Аня снова стала надевать галошу на валенок. Но галоша сминалась и никак не желала налезать. Аня подошла к Феде, сунула в валенок его ногу, сказала:

   – А ну-ка, притопни, может, что-нибудь получится.

   Федя сполз с дивана, стал старательно топать ногой, но галоша упорствовала.

   – Больше ничего не поделать, – сказала Аня. – Ты, Феденька, когда придешь домой, скажи маме, чтобы веревочку к галоше пришила. Будешь завязывать галошу на веревочку, тогда не слетит.

   Во время всей этой возни с галошей ребята, вскочив с дивана, окружили Аню с Федей и с интересом наблюдали. Илья присел на корточки и снизу смотрел то на Федю, то Ане влицо. Аня тоже поглядывала на Илью. Илья смущался и отворачивался.

   – Ну ладно, пошли, ребята, – скомандовал Игорь. – Погрелись.

   Выбежали на улицу. Последним бежал Илья. В самых дверях он оглянулся, еще раз посмотрел на Аню и убежал.

   «Заманить бы такого к себе, снять пальтишко и шапку, да чаем с вареньем напоить. И смотреть, как есть будет», – вдруг с нежностью подумала Аня.

   А ведь и у нее сейчас тоже был бы уже такой. Хотя нет, постарше, конечно, – такой, как Федя, наверное. Сколько же лет прошло… Впрочем, может быть, уже такой, как Игорь. Да, как Игорь, пожалуй.

   Это был ее последний шанс. Очень просила оставить ребенка мама: ей хотелось внука. Единственного внука.

   Но для Ани это значило самое меньшее на год уйти из ансамбля. А потом еще год входить в форму. Как раз намечалась поездка в Индию.

   Мама очень просила. С внуком будет сидеть она. Но дело было не только в Индии. Поступил подло Алик.

   Конечно, ему сделали такое заманчивое предложение, от которого не отказываются. Но ведь они могли поехать вместе.

   Если бы только Алик захотел…

   Чего только не пережила тогда Аня. Но в Индию всё же поехала. Такой дорогой ценой. Мама ей этого, кажется, не простила до сих пор.

   Аня набросила на плечи ватник, вышла на крыльцо. Ребятишки, ее недавние знакомые, сидели на корточках в кружок и увлеченно заталкивали в пустую бутылку снег. Федя первым заметил Аню и зашептал на ухо Игорю. Ребята обернулись и посмотрели на Аню. Аня улыбнулась.

   Вдруг ребята схватили бутылку и убежали за угол.

   Алик…

   Она потом видела его по телевидению, он давал интервью. Женат, ребенок. Нет, жена не танцует.

   А из нее «звезды» не получилось.

   И уже пенсионерка. В сорок.

   Век танцовщицы короток. Пролетит яркой кометой – редко кто задержится на небосклоне, – гастроли, цветы, аплодисменты. А потом? Больные ноги, одиночество. Какая-нибудь дежурка, заваленная снегом, валенки и чай перед телевизором. В сорок лет.

   А потом, когда не станет мамы?!

   Вдруг где-то глухо что-то бухнуло, словно разорвался снаряд. Аня догадалась: ребята о стену «кокнули» бутылку.

   «В следующий раз принесу чего-нибудь вкусненького и побольше, – подумала Аня. – Может еще зайдут».

   *************************************

   Командировка

   В Эрмитаже была выставка из Венеции, итальянское Возрождение. В субботу Кира выбралась.

   Вдоль Невы тянулась небольшая очередь.

   – Вы последний? – мужчина в собачьей шапке стоял несколько в стороне. – Женя?! Ты? В Питере?

   – Кирка… Вот это встреча! Я даже не мечтал…

   Оказалось, Женя в командировке. До понедельника.

   Пока поднимались по лестнице, бродили от картины к картине, Кира отмечала про себя, поглядывая: такой же, – может чуть-чуть раздался в плечах, окреп. Интересно, она – изменилась?

   – До чего современен Тинторетто! Особенно вот это, посмотри, – указал Женя на портрет молодого человека. – Если не знать года написания, можно подумать, картина написана сейчас. Тебе не кажется?

   – Да.

   – Одень этого юношу в джинсы, а вместо шпаги дай какую-нибудь бейсбольную биту… Правда?

   – Давай посидим посмотрим на него.

   Женечка. Всё такой же – восторженный мальчишка. Как выжидающе, настороженно он поглядывает на нее.

   После Эрмитажа зашли в небольшое кафе. Женя предлагал что-нибудь «поприличнее», но Кира отказалась.

   Вечер гуляли. Женя выбирал наименее людные улицы: «Я так устал от людей». Рассказывал о работе, о Москве, о маме. В основном – о работе. Увлеченно рассказывал. Одержимый. Тогда в Москву он сорвался из-за работы. Звал Киру с собой. Куда? Зачем? Он думал, она бросит всё ради него. «Бомбил» звонками, приезжал. Она никуда не поехала. Он понял это однозначно. В общем-то, правильно понял.

   Кира улыбалась, слушая невнимательно, ни о чем не спрашивая. Захочет – сам расскажет.

   – Живешь там же? – это уже по направлению Кириного дома.

   – Там.

   – И никаких изменений?

   Вот! – но робко, тихо.

   – Так, по мелочам.

   Понял: не хочет говорить о себе.

   – Это Некрасов? Его по-прежнему любят голуби?

   – Ага. Они обожают его плешь.

   – Бедненький. Весь в потеках. Посидим?

   – Поздно уже.

   Подошли к подъезду.

   – Давай завтра встретимся?

   – Завтра? – Кирина пауза. – Давай.

   Назавтра шел дождь. Мокрый снег с дождем.

   – Вот уж этот болотный Петербург! – улыбался Женя. – У нас в Москве наверняка хороший легкий морозец.

   – Это еще неизвестно, что у вас там в Москве. Может быть все-то ты сочиняешь…

   Женя был с цветами. Три цветочка нарцисс. Кире они показались нелепыми под этой моросью. Их хотелось в тепло, в свет. Мешали в руках.

   Сначала в «Паризиане» посмотрели костюмную комедию. Пока дошли до «Колизея», вымокли. Женина собака свисала клоками. Кира промочила ноги. «У меня ведь есть зонт… Не простудиться бы». В «Колизее» смотрели что-то американское. Весь фильм Кира думала, что вот сидит с мокрыми ногами, в мокрой одежде…

   Вышли опустошенные, было тоскливо.

   – У меня ремонт, – сказала Кира. – Ко мне нельзя.

   – Пойдем посидим куда-нибудь?

   – Я промокла. Кажется, уже начинается насморк.

   Дождь пошел сильнее.

   – Может, просто кофе попьем?

   После кофе внутри стало теплее.

   Потом стояли под аркой дома, оба держась за ручку зонта. Кира внимательно рассматривала гибнущие нарциссы. Наконец сказала:

   – Проводи меня.

   – Еще ведь совсем мало времени…

   – Я простужусь.

   Чтобы удобнее разместиться под зонтом, пришлось взять Женю под руку. Через его куртку почувствовала, как напряглась женина рука и крепче прижала кирину ладонь к себе.

   Пришли. Подворотня.

   – Тебе хорошо в Москве? – делая ударения на все три слова, спросила Кира.

   – Да, Кира. Мне хорошо. Только… – взглянул прямо в глаза. Кира отвела их в сторону. – У тебя есть кто-нибудь?

   Решился-таки.

   – Нет.

   Поняла, что не поверил.

   – Правда нету.

   – Что же тогда?

   – Разве только в этом дело?

   – В чем же?

   Кира неопределенно молчала.

   Снова не поверил. Ну и пусть.

   Женя всё еще держал над головами зонт. Опомнился, сложил. Кира протянула руку. Взял за руку и привлек к себе, ткнулся губами в щеку…

   Кира лишь чувствовала, как с зонта обильной струйкой стекает вода ей в сапог…

   Забытый, нет – незнакомый, чужой запах…

   – Ты стал курить?

   – Я брошу, если хочешь, я – так…

   Чужой, совсем чужой…

   И никак не вытащить зажатую руку с зонтом…

   – Не надо, Женя… Всё прошло.

   Кира освободилась из его некрепких объятий, отошла.

   – И не нужно мне звонить.

   Он позвонил через месяц, когда приехал в следующую командировку. Просто сказал, что приехал, что здесь. Что пробудет несколько дней. Кира сказала: «А-а…»

   «Ну как ты?» – спросил он.

   «Нормально».

   Потом долго оба молчали в трубку. Даже не дышали, вслушиваясь в тишину.

   «Ну, пока?» – спросил Женя.

   «Угу».

   «Я еще позвоню».

   Но не позвонил.

   ******************************************************

   Начальница

   Танечка Нечипуренко у них на участке появилась весной. Виталик как раз на котельной копался в блоке питания, когда вошли старший мастер и хорошенькая девушка. Старшой представил ее как нового мастера; он показывал подчиненные ей котельные. Виталику она понравилась сразу.

   По отчеству ее звали редко, в основном – просто Танечкой. Танечка была молодым специалистом после института. В нее сразу все влюбились. Так по крайней мере казалось Виталику. Уж он-то при каждом упоминании о ней приятно краснел и искал встреч. А если случалось работать в ее присутствии, то Виталик делала вид, что ремонтирует все эти свои контрольно-измерительные приборы одной левой. Правда, Танечка была вовсе не его начальницей, но очень уж он хотел обратить на себя внимание. Может быть, даже и обратил, потому что Танечка, разговаривая с ним, мило улыбалась. Впрочем, мило улыбалась она всем, а говорили они только о работе, и то в присутствии других. Но даже и во время этих разговоров, ничего не значащих – только о работе и в присутствии других, – Виталик стал вдруг обнаруживать этот звучащий оркестр в своей душе. Вернее, всё остальное время оркестрик этот наигрывал тихо-тихо, но при появлении Танечки дирижер взмахивал палочкой, музыканты вскидывались и наяривали вовсю. И потом еще долго мелодия звучала и резонировала в каждой виталикиной клеточке, пока уставшие музыканты не приглушали звук до следующей встречи.

   Среди мужиков в своей мастерской подробностей не очень-то узнаешь. Но уже в начале лета, когда котельные на ремонте, и операторши, гоняя чаи, сплетничают друг о друге, начальниках и обо всем на свете, не стесняясь слесарей, Виталик, когда разговор коснулся и Танечки тоже, напрягся слухом и кое-что узнал. А именно главное: Танечка не замужем, приезжая и живет пока в общежитии. А равнодушно брошенное «хохлушка» прозвучало для Виталика особым пассажем.

   Это лето для Виталика было полно Танечкой.

   В это лето музыканты его необыкновенного оркестра сходили с ума. С одной стороны – совершенно невозможно было сидеть за учебниками: он грезил. Но, с другой стороны,когда грезы упирались в реальность, то Виталику непременно в этом году нужно поступить в институт. Как бы сразу вырос он в ее глазах: не какой-нибудь работяга-киповец, а года через два его могут поставить мастером, потом инженером, а потом… Будущее связывалось только с Танечкой. И вот когда в это будущее всё упиралось, он еще упорнее вгрызался в учебники.

   На работе с ним творилось невообразимое. Мужики постарше посмеивались: «молодая кровь играет», а ребята ржали. Как был он остроумен, находчив и ловок, и как жаль чтовсего этого не может видеть Танечка. Если бы она его видела в эти минуты, она бы непременно сама влюбилась.

   Но с Танечкой пока ничего не получалось. Никак не возможно было остаться наедине, поговорить. У него своя бригада, своя работа, у нее – своя. Виталик уже стал мучиться. Стал придумывать варианты, как бы всё это обстряпать, стал составлять планы.

   Можно было бы сказать ей для начала, что вот, мол, готовится в институт, не могла ли бы она помочь кое в чем разобраться, может, учебники какие даст, ну и т. д. и т. п. – это элементарно. Виталик мысленно даже репетировал несколько раз: всё получалось отлично, за какие-то считанные минуты. Дело оставалось только за этими минутами.

   Он пытался несколько раз подкараулить ее с работы, но Танечка всегда возвращалась не одна: к метро шли все мастера вместе, – черт бы их побрал.

   И вот случай представился. На всё вышло так глупо, так нелепо, что Виталик потом долго не мог взять в толк: да как же это он так?

   Он как раз работал без ребят, один, когда в котельную вошла Танечка и сказала, обращаясь к нему, что на соседней котельной для него есть срочная работа, а ключ от котельной у нее, и нужно сейчас сходить туда, – ей там тоже кое-что в журнал записать надо.

   Идти с ней вдвоем на соседнюю котельную! – это же минут восемь, а при желании и все десять! А потом еще будет время в этой котельной, пока она будет там чего-то писать!

   Но тут дважды что-то случилось с Виталиком. Первое-то хорошо случилось, но второе…

   Как только вошла Танечка – так неожиданно вошла, Виталик не ожидал, – дирижер его необыкновенного оркестра, постучав по пульту, сосредоточился, призывая к этому имузыкантов, взмахнул палочкой: «И…» И грянул оркестрик сначала нестройно, вразброд, но потом всё сладилось и зазвучало пронзительно-ликующе. Виталик вошел в раж: так острить да шутить стал, что все операторши хохотали, и улыбалась Танечка. Больше того, она на Виталика так хорошо смотреть стала – в общем, так, как нужно смотреть стала. И Виталик в душе уже потирал руки от неизбежной удачи, и от предстоящего крохотного похода, и что за ним последует, тоже.

   Но тут-то и случилась та странная вещь, над разгадкой которой потом долго раздумывал Виталик, делая для мамы вид, что пытается выудить что-либо из учебников.

   То ли когда Виталик из котельной выходил, по ступенькам поднимался, споткнулся о верхнюю, чуть не пропахав носом землю, – на музыкантов его оркестра от этого сотрясения балдахин, под которым сидели, свалился, и забарахтались они беспомощно, стараясь выпутаться, инструменты побросав. То ли от осознания сверхответственного момента, который им вскоре предстоит, нервные музыканты перекрутили колки (и не выдержали струны), а духовики слишком много набрали в легкие воздуху (что закружилась голова и потемнело в глазах), а у ударников вся сила ушла на замах, но только этот некогда прежде не знающий перебоев оркестрик позорно замолчал вдруг и ни единой ноты так и не извлек. А когда Танечка, шедшая следом, после неудачного Виталикиного выхода, сказала заботливо: «Осторожно», – на этом слове дирижера и вовсе хватил удар.

   Всю дорогу они так и прошли молча. Тщетно Виталик пытался хоть что-нибудь выдавить из себя, мучительно стараясь вспомнить свой отрепетированный план, то нажимая в отчаянии на запавшие клавиши, то дергая рваные струны, но гробовое молчание было в душе его. Все восемь минут.

   Виталик шел и удивлялся: вот она, Танечка, рядом, – идет молчит, на него косится, и тоже, наверное, недоумевает, что это случилось с Виталиком: только что такой веселый был, шутил, и вдруг…

   Потом так же молча вошли в пустую котельную, он за работу принялся, а она писать села. И пока писала, Виталик глядел на нее из-за своих приборов, пропади они все пропадом, и слова не проронил. А потом он остался, а она ушла. Ушла. Виталик стоял в звенящей тишиной котельной и ничего не понимал.

   Но была еще надежда что-то поправить; может, еще как-нибудь случай выйдет? В конце концов осенью, когда он вернется из отпуска, уже студентом, – будет все-таки козырь. Всё еще поправится, тешил себя Виталик, больше он так не оплошает.

   Вскоре, подходя к одной из котельных, куда его послали работать, Виталик еще издали услышал Танечкин голос – и не поверил собственным ушам: Танечка кого-то отчитывала. Виталик остановился у открытых дверей, не решаясь войти, слушал, как Танечка разносила по кочкам и всех операторов, за то, что бездельничают, и рабочих, и еще кого-то за что-то. И Виталикин оркестрик, звучавший в обычные полтона нежно-лирично, поперхнулся вдруг, закашлялся.

   Было уже неудобно стоять подслушивать, и Виталик вошел. Танечка, увидев его, несколько смешалась, сделала еще несколько указаний, но потише, и поспешно вышла.

   – Да-а, – протянул один рабочий, – намылила нам шеи.

   – Ух, женка кому-то достанется! – крякнул другой.

   Виталик стоял и глупо улыбался.

   А перед самым уходом в учебный отпуск Виталику случилось быть свидетелем еще одной сцены.

   Он как раз ждал старшого и читал в красном уголке газеты. В проеме двери была видна комната мастеров и слышны их разговоры. Виталик различил голос Танечки, приказным тоном дающий какое-то распоряжение своей коллеге – такому же мастеру, как она – Рае. Рая, ответив нарочито смиренно: «Слушаюсь», приставила руку к «козырьку», а когда Танечка вышла, прошипела:

   – До чего же командовать любит, блин… Начальница нашлась.

   А потом, когда одна из операторш просила положенные ей на ремонт котельной две кисти, а Танечка давала одну, та завозражала: «Нам положено две… Всем давали по две». Танечка резко оборвала ее:

   – Хватит вам и одной! У меня и так мало кистей!

   И струны, и так последнее время дававшего сбои оркестра Виталика, больно лопались одна за другой, образуя щемящую пустоту…

   Осенью, когда Виталик вернулся из отпуска уже студентом-заочником, Танечки не участке не было: ее перевели в управление, на повышение.

   Виталик ее встречал иногда. Здоровались. Подреставрированный было оркестрик в душе Виталика настораживался, напрягался, но не издавал больше ни звука.

   **************************************************

   Таня, пишу тебе…

   Таня, милая, пишу тебе, а у самой лицо опухло от слез, и видеть даже стала плохо, потому что горе такое у меня, не дай Бог никому. А горе такое, что я похоронила сына. И потому не писала так долго, что уже несколько месяцев всё плачу, плачу, а теперь и плакать нечем, выплакала все свои слезы. Павлик, кровиночка моя родимая! Приехал с техникума на зимние каникулы домой отдохнуть. С Мариночкой своей повидаться. Вот, говорил, кончу техникум, и мы с Мариночкой поженимся. А дружили они еще с детства, и в школе вместе учились, и теперь, только домой приедет, сразу к Мариночке своей бежит. И вот какая страшная история случилась, Таня. У Маринки сестра была старшая замужняя и еще меньшие брат и сестра. Старшая Лида с грудным ребенком как раз легли в больницу, а родители их уехали в гости на несколько дней, их не было. На хозяйстве оставались Маринка и зять ихний Сергей. И вот Павлик пошел к Маринке и засиделся там. Уже все легли спать: зять на кровати, двое ребят, меньшие – братик с сестричкой – на полу, а Павлуша с Мариночкой сидели допоздна, играли в карты. Сначала все ужинали, пили чай, видно, потому что на столе так всё и осталось. Потом играли в карты, и зять тоже, наверное, играл с ними, а потом лег спать. А Павлик с Мариночкой засиделись. И вот все они угорели. Печку натопили, а трубу, видно, плотно закрыли, щели не оставили. В те разы, наверное, трубу мать или Лида закрывали, а то ж никого из них не было: Сергей, зять ихний, закрыл или Мариночка. И вот все угорели. Нашли их только утром, всех мертвых. Так и были: зять в постели, двое ребят на полу, как спали. А Павлика моего и Мариночку нашли так: Мариночка как сидела, на спинку стула только упала, и руки по бокам висели. А Павлик, видно, сознание уже терял, так дополз до Мариночки и положил голову ей на колени. Так и умер сыночек мой Павлик. Чувствовал, что умирают оба, исознание уже теряет, и сил, видно, не было, чтобы до двери доползти, а только до Мариночки своей умирающей дополз и голову ей на колени положил. Вот ведь как. На похоронах был весь поселок. С одного дома выносил четыре гроба, и наш один. С одной стороны поселка шла процессия с четырьмя гробами, и с другой стороны – несли мы Павлика.И такие ж все молодые, и ребятишек двое: одному семь лет, другой шесть. И как плакали все, как бабы выли, Таня, милая, это ж не рассказать. Такое горе. А я ж еще говорила ему, Павлику, как только приехал: съезди к отцу, – он пишет, что костюм тебе купил, поезжай забери. Будешь Новый год в новом костюме справлять. А он говорит: «Та еще успеется». И всё у Маринки пропадал. В этом костюме мы его и похоронили: отец как на похороны приезжал, привез. Вот ведь как бывает, где подстерегла его подлая судьба. Потеряли мы нашего Павлушу, сыночка моего. Остался еще Сашенька, единственная моя отрада, не приведи Господь, с ним что случится. Вот, Танюша, горе у нас какое. Осиротели мы. Всё в себя прийти не могу. Прости за почерк, совсем ослепла от слез, на строчки не попадаю. За что ни возьмусь, всё из рук валится, всё вкривь и вкось получается. Таня, милая, не забывай ты меня. Пиши. И до свидания. Авось увидимся еще, пока на одной земле живем. Остаюсь подружка твоя Маша Киселева.

   **************************************************************


Автор: Елена Лактионова
Чтобы комментировать надо зарегистрироваться, или если Вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.
Копирование статей с сайта возможно только при установке прямой html-ссылки на сайт Люди, открытой для индексирования! Копирование без соблюдения авторских прав, будет преследоваться по закону!